sonnet_ru

Чей шаг за мной? Чей шелестит виссон?
Кто там поет пред мрамором богини?
Ты, мысль моя. В резной тени колонн
как бы звенят порывы дивных линий.

Я рад всему. Струясь в Эрехтейон,
мне льстит лазурь и моря блеск павлиний;
спускаюсь вниз, и вот запечатлён
в пыли веков мой след, от солнца синий.

Во мглу, во глубь хочу на миг сойти:
там, чудится, по Млечному Пути
былых времён, сквозь сумрак молчаливый

в певучем сне таинственно летишь...
О, как свежа, благоговейна тишь
в святилище, где дышит тень оливы!

Владимир Набоков, 1919, Англия

Судьба за мной присматривала в оба,
Чтоб вдруг не обошла меня утрата.
Я потеряла друга, мужа, брата,
Я получала письма из-за гроба.

Она ко мне внимательна особо
И на немые муки торовата.
А счастье исчезало без возврата...
За что, я не пойму, такая злоба?

И все исподтишка, все шито-крыто.
И вот сидит на краешке порога
Старуха у разбитого корыта.

- А что?- сказала б ты.-
И впрямь старуха.
Ни памяти, ни зрения, ни слуха.
Сидит, бормочет про судьбу, про Бога...

Мария Петровых, 1967

Когда придет мой срок и ты,в твой серый час,
Велишь накрыть меня предутренним туманом,
Спеша застать врасплох и взять меня обманом,
Ты прогадаешь,Смерть,всесилием кичась!

Я упрежу твой шаг,подслушанный не раз
На траурном пути,давным-давно желанном.
И ты поймешь,что я смеюсь над балаганом:
Уж если ты пришла-входи без выкрутас!

Я слишком гордо жил,чтоб обмирать от страха!
Недаром же,гордец,из бренности и праха
Я выкроил себе свой гробовой наряд.

Я буду одинок в последнее мгновенье-
Как жил всю жизнь.Крыла,напрягшись,воспарят-
И ненависть моя внесет меня в забвенье.

Тюрьма.Трев,11 января 1916 г.

Перевод Геннадий Русакова

Я поступал ему наперекор,
И все до неких пор сходило гладко,
Но вновь Амур прицелился украдкой,
Чтоб отомстить сполна за свой позор.

Я снова чаял дать ему отпор,
Вложив в борьбу все силы без остатка,
Но стрелы разговаривают кратко,
Тем более, что он стрелял в упор.

Я даже не успел загородиться,
В мгновенье ока взятый на прицел,
Когда ничто грозы не предвещало,

Иль на вершине разума укрыться
От злой беды, о чем потом жалел,
Но в сожаленьях поздних проку мало.

Франческо Петрарка, сонет II, перевод Евгения Солоновича

Еще один бразильский сонет, вчера вечером переведенный. Оригинал, если тчто, у меня в журнале.
У РУЧЬЯ

Прекрасен он, меж скал ручей искристый,
Трепещущий, вспенённый, неустанный.
То с песнею взметнется вверх нежданно,
А то замрет вдруг тканью серебристой.

В истоме я, в прохладе каменистой.
А солнца свет стремится к океану,
И женщина купается, румяна,
Алей зари - в ручей заходит чистый.

А там, где край безлюдный золотится,
Пронзают высь полетом быстрым птицы,
И бабочки синеют над водою.

И женщина, что ликом заалела,
Поет в ручье и омывает тело,
Смывая грусть и распростясь с бедою

Давненько сюда ничего не писала - но просто потому, что сонетов не переводила. Ну вот свеженький - изумительного бразильского поэта. Оригинал, если что, у меня в журнале.

БЕЛЫЙ СОН

Средь белых роз сияешь льном наряда.
Поешь – и песнь душой моей объята,
Рожден звездой, что нежностью богата
Божественный мой сон, Луны отрада!

Твой путь в цветах, в благоуханье сада
Ты – белизна, ты все, что в мире свято.
Сверкающий, несешь лучи куда-то
В бескрайности, что недоступна взгляду

Наряд твой свеж льняною белизною,
И птицы здесь, с их песней озорною,
И вздох снегов от розы белокрылой

Белейший сон, в день праздника погожий,
Приходишь ты – но в этом счастье все же
Предчувствие младенческой могилы

Друзья, странный вопрос к вам, знатокам сонета. Целое лето я откладывала поиски ответа на задание Р.Д.Тименчика (которое, как было понятно, выполнить самостоятельно будет невозможно), и вот час сдачи работ настал. Задача - максимально точно датировать следующий сонет-акростих, посвященный, как видите, Любови Козинцевой-Эренбург (думаю, для начала надо понять, кто автор, но в этом-то и сложность. В интернете не найдено упоминаний ни одного из сегментов текста). Раз профессор разрешил прибегать к "звонку другу" (о помощи зала, т.е. блогах, впрочем, речь не шла) - прибегаю! Версии у меня были разные - от Хлебникова и Волошина до Бенедикта Лившица и Овадия Савича (последний был близок к Эренбургам в Париже), но пока ничего не подтверждается - впрочем, возможно, я плохо ищу. Итак:

Ликующих змей вихрь и каланча,
Юнел юродствующий марабут.
Бар и базар! И рухнул, грохоча,
Ошеломитель в гонги и хомут.

Вы встали из механик и задач,
Исправленное сочетанье скреп.
Эй, Эйфелев скелет, сухой циркач,
Рискующий пробить тюремный склеп!

Если вы - легкого ребра устав,
Ничто тяжелое не устрашит Вас.
Биением орудует сустав.

У дервишей есть гибкость и молитва.
Радейте, стройная, своей игрой
Гортанных музык воздвигая строй!

Когда горячий проповедник выровнял всё, кроме утыканного церквями неба,
Я салом написал повесть об умирающих в огне городах;
Под взглядом свечи, коптившей сквозь слёзы, я хотел бы
Рассказать, и не только в воске, о вере, лопнувшей как провода.
Целый день я бродил, пробираясь сквозь раскрошившийся камень,
Ошарашенный каждой стеной, что стояла средь улицы наглым лжецом;
Каменными птицами кричало небо, и облака стали тюками,
Раздираемыми мародёрами и белыми - под таким-то огнём.
У дымящегося моря, по которому ходил Христос, я спросил - зачем
Человек вощит свои слёзы, когда рушится его деревянный мир?
В городах листья стали бумагой, но холмы стояли хлопьями веры;
Мальчишке, бродившему целый день, каждый лист зелёным примером
Возвращал дыханье любви, что казалась мертвее чугунных гирь,
Благословлял смерть и крещенье огнём.

(с) Александр Андреев, перевод, 2009

Derek Walcott. A City's Death By Fire

After that hot gospeller has levelled all but the churched sky,
I wrote the tale by tallow of a city's death by fire;
Under a candle's eye, that smoked in tears, I
Wanted to tell, in more than wax, of faiths that were snapped like wire.
All day I walked abroad among the rubbled tales,
Shocked at each wall that stood on the street like a liar;
Loud was the bird-rocked sky, and all the clouds were bales
Torn open by looting, and white, in spite of the fire.
By the smoking sea, where Christ walked, I asked, why
Should a man wax tears, when his wooden world fails?
In town, leaves were paper, but the hills were a flock of faiths;
To a boy who walked all day, each leaf was a green breath
Rebuilding a love I thought was dead as nails,
Blessing the death and the baptism by fire.

Всего хлебнув, о смерти я молю,
Как ждёт Награды росший в нищете –
Тут Пустота кичится во хмелю,
И Веру распинают на кресте,
Бесстыдно извращён высокий Долг,
И Доблесть попирают сапоги,
Изгнали Совершенство за порог,
И Сила тут хрома на две ноги,
Искусству Власть подрезала язык,
И доктор Придурь правит Ремеслом,
На Правде Простоты Святой ярлык,
И пленное Добро забито Злом:
Всего хлебнув, я б от всего сбежал,
Когда б любовь одну не оставлял.

(с) Александр Андреев, перевод, 2005, 2009

William Shakespeare. Sonnet LXVI

Tired with all these, for restful death I cry,
As to behold Desert a beggar born,
And needy Nothing trimmed in jollity,
And purest Faith unhappily forsworn,
And gilded Honour shamefully misplaced,
And maiden Virtue rudely strumpeted,
And right Perfection wrongfully disgraced,
And Strength by limping Sway disabled
And Art made tongue-tied by Authority,
And Folly doctor-like controlling Skill,
And simple Truth miscalled Simplicity,
And captive Good attending captain Ill.
Tired with all these, from these would I be gone,
Save that to die, I leave my love alone.